![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Вот как меня с эспумизана прёт(с)
Среди множества заблуждений, претендующих на исключительность истинного знания, есть и странное, родившееся в тропической грязи, в удушающем запахе благовоний и специй, после изощренных страниц Камасутры убеждение в том, что существует такая странная вещь, как реинканация.
Возможно, корни этой веры лежат в обычном рисе и отвратительном запахе куркумы и зиры, возможно, в тропических паразитах, живущих своей жизнью, и, не исключено, размышляющих о том же. Или же в постоянной череде экзотических фруктов, один слаще другого.
Во всяком случае, на родине цивилизаций, Египте и Шумере, которые знали толк в метафизике нереального и умели рассказать, пусть и иероглифически витиевато, все, что они об этом безобразии думают, не оставлено ни одного иероглифа о переселении душ.
Греки немного нарушили традицию, впрочем, чего с них взять, не зря же египтяне устами своего жреца в пересказе Платона заметили: "Вы, греки, как дети, ну чесслово, нельзя же так верить всему".
Греки поверили и долго размышляли о метемпсихозе устами неоплатиноков. Впрочем, их размышления скорее похожи на силовые тренировки для отягощения ума, ибо в человеке все должно быть прекрасно, а не только кошелек, и ты - не ты, когда пропустил тренировку.
Аскетичная христианская Европа, погрязшая в добродетелях, тоже пробовала это слово на звук и перо, но с нескрываемым негодованием. Возможно сказалось отсутствие тропических фруктов, среди изобилия которых Будда размышлял о тонкостях перерождений. Возможно, отсутствие карри и паразитов.
Или же всего вместе.
Так это или нет, но в 553 году на Втором Константинопольском соборе европейцы с облегчением заклеймили реинкарнацию как экстремизм, разжигание ненависти и оскорбление чувств верующих. Распространителю Оригену хотели впаять двушечку, но к тому времени сам Ориген уже несколько веков как сам реинкарнировался, чего и другим пожелал. В общем, учение отвергли и точка.
* * *
Поскольку ум периодически следует нагружать лишними подходами для увеличения его массы и красивого рельефа, то почему бы не предположить нечто эдакое, невзирая на точки и соборы?
А потом решить, что существуй реинкарнация во всей своей восхитительной удивительности, то без вариантов в своей следующей жизни я хотел бы родиться в Испании.
Да, именно в Испании, солнечной, жаркой Испании, разморенной веками славы, богатства, нищеты, веками, осевшими захватывающими страницами в учебнике истории, веками, распростертыми над двумя континентами.
И какими еще страницами! Ведь испанцам не хватило совсем немного, чтобы произнести заветные слова: "Над Империей никогда не заходит солнце!"
И вот в этой Испании я хотел бы родиться, и обязательно в большой семье, раскинувшейся по обе стороны Атлантики.
И чтобы в этой семье была сотня дядей и теть. А также крестных, полукрестных, сводных, двоюродных, надцатиюродных, просто живших по соседству - ты же помнишь дядю Рауля, он едва не увез твою коляску, зацепившуюся за бампер своим сеатом, - а это тетя Октавия, помнишь, она еще вечно ругалась, что ты кричишь по ночам и грозилась подсыпать тебе что-нибудь в еду, - родственничков, чья кровь каким-то образом оказалась замешанной с твоей.
И каждое лето или рождество, или день Мертвых моя семья пополнялась бы всеми этими братцами и сестрицами, двоюродными и дальше. И они вповалку бы спали на моей кровати, подвинув меня, таскали мои игрушки, а потом и вместе со мной - чуросы и миндальное печенье с кухни, совместно лазили бы к соседям, к той самой тетушке Октавии, постаревшей, но не потерявшей прежнего желания, и тому самому дяде Раулю, чтобы от души полазить на пыльном диване его старенького сеата.
Жарко дыша, мы делились бы секретиками на полутемных чердаках и поочередно пробовали на вес тяжеленную испанскую шпагу с эфесом бильбо, наследство какого-то древнего дона по бабушкиной линии.
Обратным процессом меня перекидывало бы на другую сторону Атлантики, в простор загородной гасиенды, с настоящими джунглями неподалеку, в общество кузин-задавак и с их непривычным латиноамериканским говором, дурацкими девчачьими играми в куклы и возможностью бесконечно плавать - в ближайшем сеноте с пресной водой или же вечно теплом море нестерпимо красивого зеленовато-голубого колера, не то, что наше, средиземное.
А потом, через несколько лет, в очередной приезд я бы смутился, застряв на входе в зал встречающих, увидев их вновь, своих кузин, повзрослевших, красивых, краснеющих от неловкости, узнавания и нового ощущения - страсти в проснувшемся для любви теле.
И поцелуи, которыми бы мы обменивались тайком в наступающем вечере, были невинными как взгляд гигантского ленивца - вы видели, как ласково и доверчиво они смотрят? - а попытки юношеского неискушенного флирта - просто данью чувственности, пришедшей с возрастом и подстегнутой близостью чужого тела, расстегнутой на лишнюю пуговицу рубашкой, так что если чуть-чуть приподняться, можно увидеть их даже целиком, ароматами тропиков, действующими как наркотик, и бесконечным опьянением от близости запретного плода.
Она потом выйдет замуж за Эстебана Манзонис, третьего сына Сальвадора Манзониса, который приходился дальним родственником тете Адории, он еще плавал на круизном лайнере по островам и на третьей свадьбе тети Адории подарил той чучело нарвала. Чучело походило на знак, во всяком случае именно в таком качестве его и приняли все гости, а тетя Адория сразу после того, как все разъехались, выбросила чучело в обрыв за домом, где оно стало предметом пристального изучения местными бездомными и темой для большого репортажа в городской газете.
Вторая кузина, Ребекка, потом приедет к нам в Испанию, чтобы через год поступить в Сорбонну, завести собственное дело и периодически наведываться в наш андалузийский дом с новым ухажером, про которого всякий раз будет говорить, что это просто друг, ничего стоящего, настоящая любовь она не такая. А наедине со мной, во время наших ир де тапас, хождения из бара в бар, она будет вздыхать, что настоящей любви нет и полупьяно плакаться в мое плечо.
Каждый раз по приезду меня будут женить, как и остальных моих братьев, подыскивая то Урсулу, она очень милая девушка, а родители очень приличные люди, ее отец не последний человек в Конфедерации собственников и, хоть не входит в совет, но к его мнению многие прислушиваются. То Клаудию, которая сейчас работает стюардессой на "Интерджете", но, конечно же, это не работа для красивой девушки, ей нужно остепениться, рожать детей, тем более, что это желание так и читается в ее глазах.
Однажды я встречу ее в коротком полете по делам из Мексики в Веракруз, потом долго буду ждать в аэропорту, пока освободится. Она будет веселиться, услыхав все, что он ней думали, делать большие глаза и уверять, что ни о чем таком не помышляет, рассказывать о планах перейти в "Аэромехико", где больше перспектив, и в глазах ее будет читаться веселье вперемешку с ясной, той самой мыслью, почему бы и нет, почему бы и не попробовать, сладкий мой.
Мое будущее было бы предопределено такими встречами, множеством невидимых связей, пронизавших его задолго до рождения. Множеством мелочей, который будут привыкать ко мне и которые я буду днем за днем погружать в свою память. А еще именами, событиями, городами, в которых будет угадываться что-то такое знакомое, не от этой жизни, как разливы акварели, оставшиеся нечетким следом от предыдущего пейзажа.
Это будет трогать душу, волновать невысказанными словами, снами, которые невозможно разгадать, поскольку они сложены из букв забытого алфавита и невспоминаемых знаков...
* * *
Это будет забавно и одновременно отвратительно. Бесповоротно и окончательно отвратительно, поскольку в этой новой жизни не будет никого из тех, кого я так сильно люблю в этой.
И именно в этом заключается вся гнусность и мерзкость идеи. Терять любимых, без всякой невозможности их найти, без всякой возможности не растерять чувства, привязанности и сотканную ими внутреннюю нежность и доверие...
Возможно, корни этой веры лежат в обычном рисе и отвратительном запахе куркумы и зиры, возможно, в тропических паразитах, живущих своей жизнью, и, не исключено, размышляющих о том же. Или же в постоянной череде экзотических фруктов, один слаще другого.
Во всяком случае, на родине цивилизаций, Египте и Шумере, которые знали толк в метафизике нереального и умели рассказать, пусть и иероглифически витиевато, все, что они об этом безобразии думают, не оставлено ни одного иероглифа о переселении душ.
Греки немного нарушили традицию, впрочем, чего с них взять, не зря же египтяне устами своего жреца в пересказе Платона заметили: "Вы, греки, как дети, ну чесслово, нельзя же так верить всему".
Греки поверили и долго размышляли о метемпсихозе устами неоплатиноков. Впрочем, их размышления скорее похожи на силовые тренировки для отягощения ума, ибо в человеке все должно быть прекрасно, а не только кошелек, и ты - не ты, когда пропустил тренировку.
Аскетичная христианская Европа, погрязшая в добродетелях, тоже пробовала это слово на звук и перо, но с нескрываемым негодованием. Возможно сказалось отсутствие тропических фруктов, среди изобилия которых Будда размышлял о тонкостях перерождений. Возможно, отсутствие карри и паразитов.
Или же всего вместе.
Так это или нет, но в 553 году на Втором Константинопольском соборе европейцы с облегчением заклеймили реинкарнацию как экстремизм, разжигание ненависти и оскорбление чувств верующих. Распространителю Оригену хотели впаять двушечку, но к тому времени сам Ориген уже несколько веков как сам реинкарнировался, чего и другим пожелал. В общем, учение отвергли и точка.
* * *
Поскольку ум периодически следует нагружать лишними подходами для увеличения его массы и красивого рельефа, то почему бы не предположить нечто эдакое, невзирая на точки и соборы?
А потом решить, что существуй реинкарнация во всей своей восхитительной удивительности, то без вариантов в своей следующей жизни я хотел бы родиться в Испании.
Да, именно в Испании, солнечной, жаркой Испании, разморенной веками славы, богатства, нищеты, веками, осевшими захватывающими страницами в учебнике истории, веками, распростертыми над двумя континентами.
И какими еще страницами! Ведь испанцам не хватило совсем немного, чтобы произнести заветные слова: "Над Империей никогда не заходит солнце!"
И вот в этой Испании я хотел бы родиться, и обязательно в большой семье, раскинувшейся по обе стороны Атлантики.
И чтобы в этой семье была сотня дядей и теть. А также крестных, полукрестных, сводных, двоюродных, надцатиюродных, просто живших по соседству - ты же помнишь дядю Рауля, он едва не увез твою коляску, зацепившуюся за бампер своим сеатом, - а это тетя Октавия, помнишь, она еще вечно ругалась, что ты кричишь по ночам и грозилась подсыпать тебе что-нибудь в еду, - родственничков, чья кровь каким-то образом оказалась замешанной с твоей.
И каждое лето или рождество, или день Мертвых моя семья пополнялась бы всеми этими братцами и сестрицами, двоюродными и дальше. И они вповалку бы спали на моей кровати, подвинув меня, таскали мои игрушки, а потом и вместе со мной - чуросы и миндальное печенье с кухни, совместно лазили бы к соседям, к той самой тетушке Октавии, постаревшей, но не потерявшей прежнего желания, и тому самому дяде Раулю, чтобы от души полазить на пыльном диване его старенького сеата.
Жарко дыша, мы делились бы секретиками на полутемных чердаках и поочередно пробовали на вес тяжеленную испанскую шпагу с эфесом бильбо, наследство какого-то древнего дона по бабушкиной линии.
Обратным процессом меня перекидывало бы на другую сторону Атлантики, в простор загородной гасиенды, с настоящими джунглями неподалеку, в общество кузин-задавак и с их непривычным латиноамериканским говором, дурацкими девчачьими играми в куклы и возможностью бесконечно плавать - в ближайшем сеноте с пресной водой или же вечно теплом море нестерпимо красивого зеленовато-голубого колера, не то, что наше, средиземное.
А потом, через несколько лет, в очередной приезд я бы смутился, застряв на входе в зал встречающих, увидев их вновь, своих кузин, повзрослевших, красивых, краснеющих от неловкости, узнавания и нового ощущения - страсти в проснувшемся для любви теле.
И поцелуи, которыми бы мы обменивались тайком в наступающем вечере, были невинными как взгляд гигантского ленивца - вы видели, как ласково и доверчиво они смотрят? - а попытки юношеского неискушенного флирта - просто данью чувственности, пришедшей с возрастом и подстегнутой близостью чужого тела, расстегнутой на лишнюю пуговицу рубашкой, так что если чуть-чуть приподняться, можно увидеть их даже целиком, ароматами тропиков, действующими как наркотик, и бесконечным опьянением от близости запретного плода.
Она потом выйдет замуж за Эстебана Манзонис, третьего сына Сальвадора Манзониса, который приходился дальним родственником тете Адории, он еще плавал на круизном лайнере по островам и на третьей свадьбе тети Адории подарил той чучело нарвала. Чучело походило на знак, во всяком случае именно в таком качестве его и приняли все гости, а тетя Адория сразу после того, как все разъехались, выбросила чучело в обрыв за домом, где оно стало предметом пристального изучения местными бездомными и темой для большого репортажа в городской газете.
Вторая кузина, Ребекка, потом приедет к нам в Испанию, чтобы через год поступить в Сорбонну, завести собственное дело и периодически наведываться в наш андалузийский дом с новым ухажером, про которого всякий раз будет говорить, что это просто друг, ничего стоящего, настоящая любовь она не такая. А наедине со мной, во время наших ир де тапас, хождения из бара в бар, она будет вздыхать, что настоящей любви нет и полупьяно плакаться в мое плечо.
Каждый раз по приезду меня будут женить, как и остальных моих братьев, подыскивая то Урсулу, она очень милая девушка, а родители очень приличные люди, ее отец не последний человек в Конфедерации собственников и, хоть не входит в совет, но к его мнению многие прислушиваются. То Клаудию, которая сейчас работает стюардессой на "Интерджете", но, конечно же, это не работа для красивой девушки, ей нужно остепениться, рожать детей, тем более, что это желание так и читается в ее глазах.
Однажды я встречу ее в коротком полете по делам из Мексики в Веракруз, потом долго буду ждать в аэропорту, пока освободится. Она будет веселиться, услыхав все, что он ней думали, делать большие глаза и уверять, что ни о чем таком не помышляет, рассказывать о планах перейти в "Аэромехико", где больше перспектив, и в глазах ее будет читаться веселье вперемешку с ясной, той самой мыслью, почему бы и нет, почему бы и не попробовать, сладкий мой.
Мое будущее было бы предопределено такими встречами, множеством невидимых связей, пронизавших его задолго до рождения. Множеством мелочей, который будут привыкать ко мне и которые я буду днем за днем погружать в свою память. А еще именами, событиями, городами, в которых будет угадываться что-то такое знакомое, не от этой жизни, как разливы акварели, оставшиеся нечетким следом от предыдущего пейзажа.
Это будет трогать душу, волновать невысказанными словами, снами, которые невозможно разгадать, поскольку они сложены из букв забытого алфавита и невспоминаемых знаков...
* * *
Это будет забавно и одновременно отвратительно. Бесповоротно и окончательно отвратительно, поскольку в этой новой жизни не будет никого из тех, кого я так сильно люблю в этой.
И именно в этом заключается вся гнусность и мерзкость идеи. Терять любимых, без всякой невозможности их найти, без всякой возможности не растерять чувства, привязанности и сотканную ими внутреннюю нежность и доверие...