О чем еще не говорят мужчины

[malamba]

 В одном из моих детств меня часто вывозили в деревню. В далекую зеленую глушь с виляющими песчаными дорогами, огромными лесами, которые начинались сразу за во-он тем погостом, и деревянными основательными срубами с мезонинами, а то и о двух этажах, а еще с сараями, сенями, дополнительными пристройками для живности, баньками, лабазами, и еще леший знает какими сооружениями. Ибо тут жил народ степенный, рассудительный, до революции по купечески богатый, с серебром в приданом, брошками, серьгами, столовыми приборами с вензелями и опять же, леший знает где, с припрятанными на черный час сундуками с добром.

 

   У нас был общий дом, доставшийся по цепочке наследств. Поскольку крестьянские семьи были большими, то я имел частье иметь необозримое количество дядьев и теть (это сейчас-то почти никого не осталось). А если учесть, что и отец, и мать были из соседних деревень, то количество родственников стремилось к бесконечности. Равно как и количество двоюродных - и дальше братьев и сестер, которых точно так же, как и меня свозили из разных городов на свежий воздух, на парное молоко (фууу), речку и ягоды.

 

   Это был такой хитрый взрослый план: при коротком отпуске избавиться от отпрысков почти на целое лето. Ибо летом "в деревне" постоянно кто-то жил, подъезжал на недельку-другую или дольше, и нас, малышню, подростков и тех, кто постарше, волокли в одно место под опекунство взрослых. Помнится, я не был там летом всего-лишь раза два или три, не более. 

   Как следствие, все эти "тёть Насти", "тёть Кати" и прочие заменяли мам, дяди - отцов, мы росли одной большой семьей, в которой свои дети перемешивались с чужими, а чужие, при случае, получали взбучку, как свои. Ничего личного - все семейственно и по свойски.

 

   Среди моих сестер была одна сводная, Жанна, приемная дочь тети Насти от второго мужа. 

   Разница в два года не существенна, когда тебе больше двадцати, но когда тебе тринадцать и у тебя в голове трансформеры, войнушки, погонялки, а ей скоро шестнадцать, то это не меньше столетия, разделяющего миры и поколения.

   В общем, когда я ее увидел в тринадцать лет, ничего не шевельнулось. А потом, в пятнадцать, вдруг стало замирать сердце от ее расстегнутой на лишнюю пуговичку рубашки, коротко стриженных локонов и голоса. И ее демонстративного пренебрежения мною. 

   Поначалу я ревновал ее к Денису, но потом выяснилось, что нужно было ревновать к деревенскому забияке Ваське, который возил ее на мотоцикле на дискотеку в соседнюю деревню.

 

   Выяснилось это лет в двадцать три. То был, кажется, один из последних моих приездов: вся мелюзга повырастала, страну лихорадило после развала Союза, кто-то вообще подался за границу, в общем, счастливое летнее время закончилось навсегда.

   Были только  я, Денис и Жанна. Мы отсыпались, ходили по инерции и традиции в лес, на речку, но все это уже было не то, не так, как раньше. И деревня вдруг оказалась серой, маленькой и совсем ветхой. И враз состарившиеся родители. И мы, неожиданно ставшие взрослыми...

   

  Однажды вечером мы сидели в нашем общем любимом месте - на чердаке, и припоминали, как веселились тут когда-то.
Родители тихо трындели дальнем конце дома, запивая свои разговоры чаем, а нас вот потянуло в сумрак, теплую августовскую тишину, наполненную запахом дерева, сверчками и каким-то особым чувством, которое не передать словами - просто странно и хорошо. 

И я тогда сказал, что будто бы совсем немного времени прошло, а вдруг все внезапно поменялось, так оглушающе и тревожно, словно тяжелый полог обрушившись вниз, отрезал тебя от прошлого, да и еще и обдал тяжелым холодным духом необратимости.

- И я это чувствую, - призналась Жанна. - А знаете, это может место такое. Особое. Ох, да вы же не знаете! Вот, кстати, я вам расскажу, что однажды подслушала... 

- Подслушала? - удивился Денис. 

- Ну да. А что еще делать девочке в шестнадцать лет? Сидела вечером, как сейчас, только внизу, а на кухне тетя Катя и тетя Лиза разговаривали. Они меня не видели. Ну чего ты смотришь так. Ну не онанизмом же с вами за компанию заниматься. 

- Так ты за нами подглядывала?! - в темноте все равно было заметно, что Денис покраснел. И я, кажется, тоже - у меня враз загорелись щеки.

- Ой, мальчики, а то вы за мной не подглядывали, когда я в бане мылась.

- Ну, мы влюблены в тебя были. Поэтому, не просто так подглядывали. Ну, то есть, не просто ради того, чтобы посмотреть... - Денис запутался и замолчал.

- Почему, были? - добавил я.

- Да, - сказала Жанна, посмотрела на меня, и на Дениса по очереди. - Вы милые. И я бы даже не прочь с вами... 

Она демонстративно выгнула спину и чуть приподняла свои груди - ну, как еще это делают в фильмах.

- Но сами понимаете, братья с сестрой... - и засмеялась, стервоза.
 

Жанночка, если ты сейчас это читаешь, то "стервоза" тут совсем не ругательство. Просто восхищение, что так можно сказать, как сказала ты. Одновременно обрубив все посягательства и в тоже время оставив надежду, что может быть когда-нибудь в будущем вдруг подвернется случай... и вообще...

Впрочем, это лирическое отступление.
 

Так вот, мы посмеялись - каждый о своем, а потом Жанна продолжила.

- Так вот сидела я, над книжкой дремала, а потом прислушалась, и с меня весь сон мгновенно слетел. Вы знаете, что тут особые места?

- Знаем, - ответил Денис.

- Откуда? - удивилась Жанна. - А ну расскажи, может, ты тоже это знаешь.

- Нет, давай уж, рассказывай.

- Нет-нет, - возразила Жанна. - Может ты знаешь больше. А я уже докончу.

- Нас леший водил, - сказал Денис. - Серьезно. Вот я, без пяти минут психолог, все вам могу рассказать про галлюцинации, подсознание, шизофрению, но вот это совершенно не могу объяснить. Знаете тот лес за Гречавкой?

- Его тут все знают.

- Вот именно. Леший водит и прочее. Такая фигура речи. А мы сунулись туда с дядей Колей, и не поверите - заблудились. Хотя там нечего ходить. Там ведь не больше полукилометра в поперечнике. Но идем, идем, прямо идем - и представляете - лес не кончается!

- И только?

- Ага, и только! Ты походи вот так, километра два, зная, что тут вокруг поля. И не найдя ни одного поля - сплошной лес. Да еще какой-то не такой: темно, мрачно, бурелом. Я залез на ель, чтобы посмотреть - так вообще просвета никакого нет - один лес кругом, куда не посмотри. Ну мы и перепугались.

- Человек без ориентиров неосознанно ходит по кругу: шаг правой ноги...

- Да, пораскажи мне по круг, а то я не знаю. И близко не то. Мы уже стали метки делать на деревьях - и оказалось, что нас водит. Не может человек ходить такой траекторией.

А потом наткнулись на полянку. Говорят, там есть в середине такая, но не все ее видели. Так мы на нее попали. Полянка, как полянка, одна трава, без подлеска. И по траве ходит красный петух. Вы представляете?

- Нет, - сказала Жанна.

- Да это вообще офигеть. В лесу, где полно лис, волков, следы медвежьи на каждом шагу, росомаха есть - и вот тут ходит красный петух, как ни в чем не бывало. Вот можете сказать, у кого тут красные петухи есть?

- Да запросто, - ответил я. - У Никольцевых.

- У них не красный, - вставила Жанна.

- Бурый и не совсем красный, - подтвердил Денис. - Я тебе говорю, такого в деревне ни у кого нет. Вы себе не представляете, нас такая жуть взяла.

- Леший?

- Леший, - подтвердил Денис. - В виде петуха. Мы как рванули оттуда! И минут через десять выскочили на поле. Дядя Коля, сам весь белый, говорит, никому не рассказывай. Ну и я, наверное, тоже не лучше выглядел.
- А собственно, что страшного в красном петухе? - задумчиво сказала Жанна.
- Вас бы туда. Вы бы поразмышляли, что страшного. Просто жуть за душу как схватила - вот просто жутчайше, и все. Как-то не по нормальному. Такой глубинный, непонятно откуда взявшийся страх. 
Жанна как-то особенно кивнула.

- Словно мир вдруг стал другим, так?
- Точно! - подтвердил Денис.
- А ты ничего не хочешь рассказать - спросила у меня Жанна.
Я тогда отказался. Мол, нечего говорить.
И тогда начала рассказывать Жанна...