Окороки во Вселенной

[malamba]

 В прошлом посте не хватает фразы. Одной заключительной фразы:
"Впрочем, все это иллюзии сознания, которое тасует, режет картинки и склеивает их в фантасмагорический, томящий душу фантом."

Иллюзия сознания...

Причина, почему оно, мерзопакостное, так делает, лежит, скорее всего - да здравствует психотерапия, - в наших комплексах. Банально и прозаично, но что поделать, если мир устроен банально и прозаично. 

Впрочем, мир устроен физически очень странно, достаточно вспомнить - да здравствует физика, - три "поколения" элементарных частиц с их не очевидным разбросом масс, быстрое убывание на расстоянии "слабого" взаимодействия в отличии от плавных электромагнитного и гравитационного - да здравствует бозон Хиггса, - и много чего еще.

Но странность иерархии Стандартной Модели и квантового мира никак не касается макромира, в котором мы живем. Предметы в нем не исчезают на глазах и не возникают ниоткуда, законы сохранения тверды и решительны, а параллельные миры существуют лишь в фантазиях...

Это было предисловие. А теперь слайды главное.

В одиннадцать-тринадцать лет мне жутко не хотелось взрослеть. Вот просто не хотелось быть взрослым, и все. Такое устойчивое стойкое нежелание, граничащее с ненавистью и отвращением.

Намного позже я как то упомянул об этом после сигары и ликера  своему психотерапевту.

"Все очень просто", - с готовностью отозвалась та, - "ты вырос в неблагополучной семье, видел свары и дрязги между родителями и подсознательно отвергал такую жизнь..."
 

Отнюдь. У меня были нормальные среднестатистические родители. А редкие ссоры, куда же без них, только дополняли их взаимную привязанность и незыблемое единство.

Я моих родителей так и воспринимаю до сих пор - как целое монолитное образование, образец единства, очаг стабильности и мира.

Более того, в детстве я считал, что лучше семей и не бывает. Во всяком случае, брать кого-то за образец - а вот у Виталика отец лучше, - не было ни малейшей мысли.

Хотя у отца, признаю, был тяжелый характер. Все же давало о себе знать прошлое: он служил в очистке, потом воевал заодно с Махно, через пару месяцев разочаровался в идеологии махновства, перебрался к Деникину, вместе с ним бежал из Крыма в Константинополь, мыкался там два года, подался во Францию, а там, через год не пойми какого существования заявился в советское посольство и убедил, что осознал все и готов беззаветно служить Советской власти. Это было еще до массовых репрессий и его приняли достойно. Он учился в академии Генштаба, потом в качестве советника отправился в Китай. Вторую мировую встретил в Австрии, в качестве военного атташе при консульстве. Написал рапорт о переводе в действующую армию. А потом так и носился по военным частям в разных чинах до Хрущевской оттепели. Во время Карибского кризиса был на Кубе, а оттуда его направили в качестве нелегала в США, откуда он вернулся уже при Горбачеве...
Ну хорошо, хорошо: шучу, шучу. 
Нет, ну а что, красивая ведь история?

В общем, у отца был тяжелый характер, но это не мешало мне считать мою семью хорошей, крепкой, правильной семьей.

"Такое бывает, - согласилась мой психотерапевт, - обычная семья без отклонений. Но, наверное, бедная? И эта бедность тебя угнетала: у других были и игрушки получше, и одежда понаряднее. Ты подсознательно ассоциировал скудость с взрослостью."
 

Запросто.
Если бы я думал об этом. Но вот что-то, а одеждой и грушками я ни разу не заморачивался. Другой одет лучше? Пфф... да мне и в голову не могло прийти, что нарядная одежда является признаком какой-то лучшести. 

Ибо в одежде была важна не крутость, а удобство. Ползать скрытно, как индейцы, в зеленой сочной траве, прыгать на песчаную кучу с трех метров, лазить по валунам. Скажут тоже... 
Игрушки, да, у других бывали и лучше. Но зато у меня, точнее, сестры, были шикарные марки, так что все это компенсировалось и менялось сотни раз: банкноты Государственного Банка 1914 года, сто рублей - на танковый перископ, тот - на отлитый из настоящего свинца парабеллум, тот - на фонарик с динамомашиной и ручным подзарядом, и так до бесконечности. То есть, вещи не были самоцелью, они приходили, давали радость обладания, а потом без сожаления менялись на что-то другое.

Сейчас я осознаю, что мы имели достаток ниже среднего, но тогда никакой ущербности от этого я не замечал.

"Любопытно", - задумалась психотерапевт.

Может дело в нежелании брать ответственность, подсказал я. Ну знаешь, маменький сынок, полная опека, комфорт, и все такое.

"Так-так", - поправила очки психотерапевт. - "Говори".

Ну что говорить... В нашем классе был мальчик, которого лет так до тринадцати приводила в школу мамочка. Вот его я в душе презирал и считал маменьким сынком. Поскольку сам ездил с окраины в центр города в переполненном транспорте, который брал с боем. И считал это очень увлекательным. 
Еще в шестом классе я сам решил пойти в школу дзю-до (нет-нет, Путин тут не причем, упасибоже). 
А дальние походы?! Которые я с лучшим другом устраивал после школы - за край города и известного мира, в глушь леса, с перочинным ножом в кармане и запасом еды на неделю, точь-в-точь, как пионеры Дальнего Запада...

"Стоп, - сказала психотерапевт. - Мне все понятно. Точнее, ничего непонятно. Послушай, а  у тебя не случалось какой-нибудь травмы, связанной с взрослыми? И после нее ты взрослость расцениваешь, как угрозу".

Возможно. Но единственная травма, которую я отчетливо помню, была связана с воспитательницей детского сада.

Мне было, ох, и не помню, сколько, наверное, года четыре, не больше. 

Мы гуляли под чутким и неусыпным присмотром большой глыбы женского рода, имя которой уже стерлось в веках. 

Дело происходило весной, когда вовсю летали шмели, громадные черно-желтые пушистые создания. И один такой увязался за мной. Он угрожающе жужжал над одним ухом, недвусмысленно крутил спирали над другим. Я отмахивался, но тот не унимался.

Тогда я бросился бежать. Шмель, которому я почему-то опротивел окончательно, ринулся за мной. Он явно вознамерился меня ужалить, проучить, показать кто в доме хозяин.

Запыхавшись, я подскочил к последней надежде - той самой глыбе, и попросил защиты.

"Ты все насочинил", - было сказано мне. - "Попробуй не бегать, и шмель от тебя отстанет. Он вовсе не хочет тебя ужалить".

Но я то знал, что хочет! Я видел это отчетливо на мохнатой шмелиной морде.

"Не беги, постой спокойно"

Я, скрепя сердце, подчинился. 

И через пару секунд шмель, который злобно и злорадно слушал неподалеку, подлетел и впился мне в шею.

Мир разрушился.

Вот с тех поря я потерял веру в женщин. А заодно в непротивление злу добром, мирный протест и прочее толстовсто.

 

"Ты точно помнишь такой эпизод?" - недоверчиво спросила меня психотерапевт.
Она явно колебалась - выстроить на такой непрочной основе большое устойчивое здание детской травмы, из-за которой мне не хотелось взрослеть, или занести все в раздел "издевается", или же списать все на фантазии ребенка.
Уверяю, что это было чистой правдой. Странный вежливый шмель, который ждал, пока я закончу разговор, чтобы потом ужалить. Нежелание взрослого поверить в эту странность. И яркий солнечный день четырех лет.

В общем, психотерапевт ни к какому выводу так и  не пришла. 
А я не стал ей говорить главного.
Что на самом деле это не было классическое не желание становиться взрослым. Это была печальная, горькая, пробирающая до основания души горечь утраты детства.
Не того детства, которое у меня было - я проходился по его отпечаткам в памяти много раз, и там не было ничего необычного, а главное, такого, за что следовало бы цепляться. А того детства, которое скрыли от меня, убрав о нем память.

Нет-нет, психотерапевта звать не надо.
Эти эпизоды не объяснит никто.

У меня есть одно короткое воспоминание о лете на море. О теплом морском вечере и огромной компании мальчишек и девчонок младше и старше меня. Взрослых не наблюдалось, мы были предоставлены сами себе. Мы носились, хохотали, прятались среди густой темной зелени, возможно тропической.

В детстве я был на море три раза. И каждый раз под контролем. И в таких местах, где было немного детей. То есть, вышеописанного не могло возникнуть никак.

Разумеется, сознание играет с памятью, накладывает на реальные воспоминания желаемое, тасует колоду, смешивает и встряхивает калейдоскоп - и получается память о несуществующем...

Только как поступить вот с этим: в седьмом или шестом  классе на свой день рождения друг пригласил подружек, трех девочек. Когда я их увидел, во мне что-то екнуло. Ведь я их знал когда-то до! Всех трех, и именно в такой комплектности.
Это чувство возникло еще у двоих моих друзей, словно и они видели девочек когда-то.
Более того, об этом признались потом и сами Наташа, Света и Оля: мы показались им давным давно знакомыми, когда они увидели нас в первый раз.

Это странное ощущение - вот-вот вспомню, прошлой ускользающей жизни, было еще один раз, с новым одноклассником. И опять таки взаимно - он тоже помнил, что мы были раньше дружны.

Общая память? Но с какого перепугу, причем одновременно у множества людей, спонтанно, в спокойном сознании?

Вот и тогда это держало меня и тревожило - близкая, но закрытая на замочек память о чем-то намного лучшем, чем этот мир вокруг меня, как стертое кем-то воспоминание о лучших годах, прошедших Там. 
В детстве это ощущение грело меня, его легко можно было коснуться, казалось, Тот мир совсем рядом, неважно, вижу я его или нет, неважно, помню или нет - его тепло все так же касается и согревает. И именно его я боялся потерять, став взрослым...